На главную

 Полезные ссылки
 Новости
 Форумы
 Знакомства
 Открытки
 Чат
 Гостевая книга

 Интернет-журнал
 Истоки
 О духовном
 Богом избранный
 Земля обетованная
 613 мицвот
 Время испытаний
 Персоналии
 Книжная полка
 Еврейский треугольник
 Мужчина и женщина
 Наш календарь
 
 Информагентство
 Хроника событий
 Пресса
 Из жизни общин
 Мы и политика
 Колонка редактора
 Наше досье
 Фотоархив
 Дайджест
 
 Интернет-лоция
 Каталог ресурсов
 Еврейские организации
 
 Деловой мир
 Торговая площадка
 Инвестиционная площадка
 Площадка высоких технологий
 Бизнес-услуги
 Новости бизнеса
 Котировки и курсы
 e-Ресурсы
 Бизнес-досье
 
 Бюро услуг
 Благотворительность
 Дорога жизни
 Житейские услуги
 
 ОТдых И ДОсуг
 Стиль жизни
 Вернисаж
 Еврейская мама
 Еврейский театр
 Игры он-лайн
 Анекдоты, юмор
 Шпиль, балалайка
 Тесты
 Гороскопы
 Один дома
 Виртуальный роман
 Конкурсы
 Виртуальные открытки
 Знакомства
 Тутти-еврутти
 
 Наш клуб
 Концепция
 Как стать членом клуба
 Устав IJC
 Имею сообщить
 Гостевая книга
 Чат
 Форумы
 Конференции
 




Последняя книга Ремарка "Земля Обетованная"



Многое покажется узнаваемым в последней книге Ремарка "Земля Обетованная", блистательно переведённой Михаилом Рудницким (издательство "Вагриус"). Культовый автор для поколения 60-х годов, этот немецкий прозаик затем был надолго отодвинут в тень другими, более модными и престижными западными писателями и даже стал восприниматься как фигура далеко не первого ряда, - но только теми, кто на всю жизнь запомнил потрясение, каким в юности стали "Три товарища", "Триумфальная арка" и "Чёрный обелиск". Сорок лет назад, когда проржавевший "железный занавес" неуверенно, с остановками, но всё-таки пополз вверх, Ремарк оказался едва ли не первым современным художником, чьи произведения дали нам почувствовать, что каждый проживёт свою жизнь по-своему и все нравственные проблемы должен решать "в одиночку", постоянно сознавая собственную трагическую зависимость от немилосердной истории, которой можно противопоставить лишь твёрдую приверженность простейшим, но самым главным заветам гуманности и добра. Он писал о людях, прошедших испытания и катастрофы, сломившие очень многих, но не его героев: они не поддаются ни массовым психозам, ни чувству обречённости, а значит, безответственности. И даже в ситуациях, когда весь мир словно обезумел, следуют правилу, установленному раз и навсегда: "Тот, кто остаётся верен себе, не ошибается".
Это правило, стоящие за ним верования и настроения постоянно о себе напоминают и на страницах "Земли обетованной", книги, которая не была завершена Ремарком и пролежала в его архиве почти тридцать лет, пока четыре года назад ее не выпустили в Германии, где она сразу стала сенсацией. Спасаясь от облав на евреев и эмигрантов, которые нацисты устраивали в порабощенной Франции, несколько персонажей этого романа, которым как-то выпало провести тревожную ночь в курятнике на окраине городка Лана, выработали там "Ланский катехизис", где есть и такой пункт: "Не жди сострадания. Никогда". Остальные пункты этого катехизиса сформулированы с той же горькой прямотой. Они говорят о том, что век сделал самым необходимым и востребованным искусство выживания, но не ценой трусости и предательств. А чтобы выжить, нужно покончить со всеми либеральными иллюзиями и упованиями на будущее, которое избавит мир от агрессивной ксенофобии и от лагерей смерти, снова сделав приоритетными вечные ценности духа, поскольку фашизм - это лишь временное и непостижимое помрачение умов, какая-то загадочная болезнь, вдруг поразившая, в общем-то, здоровый организм высококультурной немецкой нации.
Летом 1944 года, когда происходят события в романе, для таких упований вроде бы появились реальные стимулы, поскольку стало понятно, что нацистский режим и правда доживает свои последние месяцы. Столько раз встречавшиеся лицом к лицу со смертью на своем "страстном пути" беженцев через Пиренеи, через Атлантику, по которой шныряют немецкие подлодки, и через карантин на острове Эллис, откуда уже ясно виден спасительный американский берег, герои Ремарка, с трудом в это веря, читают в нью-йоркских газетах о покушении офицеров вермахта на своего фюрера, а потом об освобождении Парижа и успехах союзников, приблизившихся к границам Германии. Перспектива возвращения становится реальной. Но ликования она не вызывает. Слишком многим уже не вернуться никуда и никогда. А уцелевшие думают о том, что там, среди немцев, которые, конечно, примутся кричать про свое неведение и невиновность, "мы все никому не нужны. Мы будем только живым укором, от которого каждый хочет избавиться".
"Мы" - это постояльцы и гости обшарпанной гостиницы на задворках Манхэттена, ставшей приютом для тех любимчиков судьбы, которым все-таки удалось бежать из лагерей или обмануть бдительность гестапо, с чужими паспортами скитаясь по гибнущей Европе, и потом хитростью, а чаще за взятку проникнуть на грузовое судно, держащее курс к Нью-Йорку. Гостиница называется "Мираж", ее содержит старый русский эмигрант, которому ничего не надо объяснять, потому что нелегкая участь беженца известна ему досконально. И он уверенно предсказывает, что все это постепенно сгладится, развеется по ветру: невыносимые воспоминания о прошлом, обжигающая обида на старую родину, которая превратилась в повседневный кошмар, и страстные мечты об отмщении, и пустые упования на справедливость, которая обязана рано или поздно восторжествовать. Все это только фантомы и миражи, провоцируемые еще не изгладившейся наивной верой, будто в мире когда-нибудь вправду появится нечто разумное и морально истинное.
Но такая вера давно кончилась у Людвига Зоммера, главного героя Ремарка. Даже имя, под которым он живет, ненастоящее: оно принадлежало немецкому еврею-антиквару, бежавшему в Париж и там умершему накануне прихода оккупантов. По документам Зоммер теперь еврей, что совсем не облегчило ему жизнь в Америке, где антисемитизм, как он убедился, укоренен столь же прочно, как на родине, ставшей мачехой, хотя не принимает настолько бесчеловечных форм. В Германии Зоммера преследовали не по расовым законам, а по причинам политического характера, однако существенной разницы не было: тот же лагерь, откуда его, проявив неслыханную изобретательность и дерзость, вызволил еврей Роберт Хирш, та же на всю жизнь запомнившаяся ночь в курятнике, где написали катехизис, тот же карантин на острове Эллис, а потом бесприютность и унижения, ставшие будничными. И Зоммер естественно ощущает себя не просто близким, а, по существу, принадлежащим этносу, который узнал, какова доля лишенных своей земли, бесконечно давно, еще в незапамятные дни вавилонского пленения: "Они самые древние эмигранты на свете. Но как раз поэтому они и тоскуют по родине. Своей родины у них нет, вот они и ищут ее повсюду на свете, как одержимые".
Для самого Ремарка, выходца из бюргерской семьи с далекими французскими корнями и питомца католической семинарии, в которой он окончательно уверился, что на всю жизнь останется атеистом, сознание своей духовной родственности еврейству было одним из основных начал творчества, особенно в последний период. Из Германии его вынудили уехать сразу после победы нацизма, его вилла в Порто-Ронко стала временным убежищем для тех немецких авторов, которых рейх изгнал из-за неподобающего происхождения, а нейтральная Швейцария приняла без всякого восторга, стараясь не провоцировать недовольство могущественного соседа. В саду этой виллы подосланными гестапо специалистами по таким делам был убит журналист Феликс Мендельсон (видимо, его ошибочно приняли за хозяина). Ремарку угрожали, потом попытались заманить его в Германию, суля неслыханные почести, если он вернется. Ответ был предсказуемым: "Ни за что на свете... Нет, я не еврей. Но евреи в Германии, вопреки распространенному мнению, были самыми истовыми патриотами".
Об этом патриотизме, вознагражденном депортациями в Освенцим, со стыдом за себя вспоминают персонажи "Земли обетованной". И не находят ему оправдания, хотя оно лежит на поверхности: им ли не знать, что бездомность непереносима как бы к ней ни приучали чудовищные обстоятельства реальной истории. Прожив вдали от Германии без малого сорок лет, многое в своей стране ненавидя, но никогда от нее не отрекаясь, Ремарк знал это чувство как мало кто другой из его немецких современников. В его представлении евреи воплощали эмигрантскую судьбу, которая стала до какой-то степени универсальной во времена, когда бегство со всеми его страданиями и ужасами сделалось уже не выбором, а неизбежностью для очень многих, но для евреев - прежде всего.
Собственно, об универсальности такой судьбы и написан последний роман Ремарка. Здесь, как и в прежних его книгах, перед читателем развертывается история одиночества и поэтичной, но обреченной любви, только этот знакомый сюжет приобретает очень необычную аранжировку, потому что он окрашен постоянными размышлениями о еврейской участи, воспринятой как удел всех, кто сохранил человечность в бесчеловечное время.
Это страшный удел: безнадежность, хотя "надежда умирает тяжелее, чем сам человек", и вечный страх - "перед жизнью, перед будущим, перед самим страхом". Часто его не выдерживают, и тогда исход катастрофичен. В гостинице "Мираж" Зоммер занимает комнату, где прежде жил еврей, спасшийся от нацистов, но не от собственных душевных мук: он без видимого повода покончил с собой. Подобные истории прекрасно известны любому постояльцу "Миража", слишком часто они происходили и на "страстном пути" изгнанничества, и потом, в относительно спокойной нью-йоркской гавани. "Повседневного обывательского мужества" им не занимать - жизнь давно к нему приучила. Но тщетны попытки "забыть, чтобы ничто не нарушало уюта". Или принудить себя к беспамятству, чтобы не снился лагерный врач по прозвищу Хохотунчик, который, заливаясь смехом, избивал плеткой своих пациентов, случалось, и умиравших прямо в его кабинете от этого лечения, названного им самым эффективным. Чтобы не стоял перед глазами патруль, явившийся арестовать больную раком госпожу Розенталь, собравшую последние силы и жестом предупредившую мужа: "Беги!" Богач Танненбаум, который многим, включая Зоммера, помог, предоставив требуемые законом финансовые гарантии и облегчая получение визы, воспользуется возможностью переменить фамилию, когда дадут американское гражданство, и станет именоваться Смитом. Это, видимо, наиболее простой способ выстроить преграду между собой и собственным прошлым, где только ужасы и утраты, но он и наименее эффективен. Зоммера, когда он, пропущенный наконец в Нью-Йорк, бредет незнакомыми улицами к "Миражу", преследует пока еще непривычное чувство: "Я, будто лазутчик, крадусь меж двух миров, не принадлежа ни одному из них": ни тому, из которого вырвался, чтобы уже никогда не возвращаться, ни этому "пьянящему -дурману свободы" посреди витрин, кричащих о благоденствии, о жизни, что развертывается пышным веером, но для него остается непостижимой и чужой. Это чувство - типичное чувство тех, кто в Америке отнесен к категории "враждебных чужестранцев", Зоммер даже не попытается преодолеть, и название своей гостиницы он, подобно всем в ней живущим, будет воспринимать как необыкновенно точное, если нужно выразить суть эмигрантского существования. "Неужто не все во мне пересохло и вымерло, - думает он, разглядывая игральные автоматы в магазинах и вслушиваясь в гомон беспечной толпы, - неужто от ужасов выживания можно вернуться просто к проживанию и даже к жизни? Разве бывает такое - чтобы все начать с начала? Разве можно проделать это, не совершив предательства и вторично, теперь уже забвением, не убивая тех, кого однажды уже убили?".
Ремарк не закончил свою книгу о земле обетованной, которая для его героев оказалась чужой, эмоционально стерильной землей. Сохранились наметки дальнейшего развития действия:
война закончена, Зоммер все-таки едет в Германию, но с единственной целью - разыскать и покарать того, кто донес на его отца, убитого в застенке. Находит и не может выстрелить, увидев, что перед ним жалкая развалина в инвалидной коляске. Ненавидит себя за слабодушие, за неистребимую человечность, которая в этих обстоятельствах кажется ему преступной. Размышляет, не вернуться ли в Нью-Йорк, к которому его, впрочем, уже ничто не привязывает. В одном из вариантов - кончает с собой, потому что не в силах жить, зная, что душа умерла и никогда ему не переступить через прошлое, но никогда с ним и не примириться.
Бессмысленно гадать, какое завершение было бы в итоге выбрано. По существу, роман заканчивается задолго до последних эпизодов, написанных Ремарком, заканчивается спором Зоммера и Хирша о том, чему учит опыт бегства. И Хиршу, духовному потомку непримиримых маккавеев, столько раз прямолинейно, жестоко отзывавшемуся о евреях, которым недостало мужества противодействовать нацистскому геноциду, Ремарк, часто иронизирующий над его немудреной философией бытия, отдал слова, всего полнее выражающие авторское понимание сути и смысла жизни в "эпоху страха". Требовать отчаянной смелости никто не вправе, однако от каждого можно и нужно требовать, чтобы, вопреки любым обстоятельствам, была сохранена "подспудная дрожь земли, жизни, сердца. Тот, кто спасся, не смеет забывать о ней, не смеет хоронить ее под трясиной мещанства! Это дрожь спасенного тела, танец спасенного существа, с влагой в глазах заново открывающего все вокруг... мысль, что ты не умер, ты ускользнул, спасся, не подох в концлагере и не задохнулся в свинцовых объятьях удавки".
Как знать, не окажется ли эта дрожь единственной надежной порукой, что жизнь действительно неистребима.

По материалам журнала "Лехаим"



сделать домашней
добавить в закладки

Поиск по сайту

Самые читаемые страницы сегодня

Анонсы материалов
© Copyright IJC 2000-2002   |   Условия перепечатки



Rambler's Top100